Авторитарный дизайн информационного пространства Азербайджана: финансы, контроль и репрессии (ЧАСТЬ II)

(Статья подготовлена «KharCenter» в рамках исследований азербайджанского авторитаризма)

Перейдите по этой ссылке, чтобы прочитать первую часть статьи.

Автор:

✍️ Молодой исследователь, получивший степени бакалавра и магистра по специальности «журналистика»

Введение

Социальные сети для общества – это не только средство общения. Эти ресурсы также играют важную роль в изменении политической активности, формировании общественного контроля, становлении коллективных инициатив и проведении журналистских расследований. «Facebook», «Instagram», «TikTok», «YouTube», «Telegram» и аналогичные платформы дают людям возможность распространять информацию независимо от традиционных СМИ, критиковать государственные институты, обсуждать волнующие общество вопросы и разоблачать беззаконие. Вместе с тем цифровые технологии открывают перед государствами, и в особенности перед авторитарными режимами, новые возможности для ограничения информационных потоков, слежки за онлайн-активностью граждан и вмешательства в политические дискуссии. Поэтому расширение доступа к интернету само по себе не означает демократизации. Напротив, политический характер цифрового пространства определяют не специфические возможности технологий, а политическая среда, в которой оно существует, а также отношения между государством и обществом. Согласно подходу исследователя цифрового авторитаризма Стивена Фельдштейна, цифровые технологии расширяют возможности авторитарных режимов следить за оппозицией и наказывать её, однако то, как эти возможности используются, зависит от характера режима и его институциональных ресурсов (Feldstein 2021). Автор отмечает, что эти технологии стали для диктаторов новым инструментом слежки за несогласными. 

С точки зрения доступа к интернету Азербайджан не считается «закрытой» страной. В октябре 2025 года число интернет-пользователей в стране достигло 9,27 млн, а уровень проникновения интернета составил 89 процентов населения (Kemp 2025). Однако, чтобы понять политическую роль цифрового пространства, необходимо разграничивать техническое состояние доступа к интернету и нынешнее положение со свободой выражения. То, что пользователи могут публиковать в социальных сетях развлекательный и коммерческий контент, не означает, что политическая дискуссия столь же свободна. Это пространство постепенно сужается и подвергается механизмам контроля. В докладе Freedom House «Freedom on the Net» за 2025 год Азербайджан получил 34 балла из 100 возможных. Организация отнесла страну к государствам, где интернет несвободен (Freedom House 2025). Эта оценка связана не только с блокировкой независимых новостных сайтов. Цифровая слежка, а также административные и правовые меры, применяемые за онлайн-активность, тоже ограничивают возможности свободной деятельности в интернете. В таких условиях пользователи сталкиваются не только с открытыми запретами, но и с вероятностью преследования и наказания. Это, в свою очередь, усиливает самоцензуру.

В представленном исследовании внимание сосредоточено на трёх основных вопросах:

Во-первых, объяснять цифровой контроль в Азербайджане лишь блокировкой отдельных сайтов неверно. Контроль осуществляется в различных формах – от управления интернет-инфраструктурой до слежки за пользователями, наказания за онлайн-активность и управления информационными потоками. Эти механизмы не обособлены друг от друга, а являются составными частями одной и той же среды контроля.

Во-вторых, эта система нацелена не столько на полное прекращение информационных потоков, сколько на формирование в обществе механизма самоцензуры посредством страха и психологического давления.

В-третьих, последние правовые изменения в этой сфере направлены не только на отдельных людей, но и на глобальные платформы, вынуждая социальные медиагиганты открывать представительства в стране и подчиняться требованиям государства. Это модель, при которой авторитарные системы, стремящиеся к абсолютной информационной гегемонии, подчиняют глобальные платформы внутренней юрисдикции.

Таким образом, в данном исследовании анализируется, как с 1998 года по сегодняшний день цифровое пространство Азербайджана ограничивалось правовыми, техническими и политическими средствами. 

Цель исследования: проанализировать роль социальных сетей в Азербайджане как пространства общественной коммуникации и политического самовыражения, а также механизмы контроля, которые государство выстроило и продолжает выстраивать в этом пространстве. В этих рамках определены следующие задачи:

• обобщить научные и глобальные подходы к контролю авторитарных режимов над социальными медиа;
• в хронологическом порядке задокументировать правовые, административные, социальные и технологические инструменты контроля в цифровой среде Азербайджана;
• оценить сценарии, которые регулирование 2026 года может создать во внутренней среде в ближайшей перспективе.

Эта статья – вторая в серии из четырёх исследований, посвящённых авторитарному контролю над словом; она охватывает события вплоть до даты публикации. В первой части было исследовано, как традиционное информационное пространство формировалось посредством финансов, институционального контроля и репрессий. Настоящая статья объясняет, как аналогичная аналитическая рамка работает в цифровой среде. Следующие статьи серии будут посвящены анализу механизмов смены повестки, фрейминга и контроля над общественным мнением, которые власти применяют в СМИ, а также гегемонистских информационных стратегий, задействуемых в кризисные периоды.

Вопросы исследования:  

Основной вопрос: Каково нынешнее состояние цифровой среды в Азербайджане и какими правовыми, технологическими и политическими инструментами она ограничивается? Как эти механизмы влияют на общественный дискурс и политическую активность в цифровой среде?

Вспомогательные вопросы исследования: 

1. Как в хронологической последовательности менялось законодательство о контроле над социальными сетями в 1998–2026 годах?
2. Как формируется самоцензура в цифровой среде и какие темы могут считаться опасными?

Источники исследования: международная научная литература о цифровом авторитаризме, информационной гегемонии и динамике самоцензуры; внутренние законодательные акты, регулировавшие цифровую среду в Азербайджане в 1998–2026 годах; нормативно-правовые пакеты; официальные решения государственных органов; индексы цифровой свободы международных правозащитных организаций; количественные показатели статистических платформ; международные мониторинговые доклады; судебные дела, документирующие административные и уголовные санкции, случаи кибернаблюдения и решения об аресте, применённые в 1998–2026 годах за онлайн-высказывания и цифровую активность; данные медиамониторинга, отражающие ограничения в цифровом пространстве.

Концептуальная рамка цифровой среды: становление социальных сетей и трансформация общественного дискурса

Цифровая информационная среда – это совокупность онлайн-пространств и технологий, в которых люди обмениваются информацией, получают новости и общаются (Van Dijck 2013). В эту экосистему входят интернет-инфраструктура, социальные сети, мессенджеры, новостные платформы и поисковые системы, а также государственные институты, технологические компании и индивидуальные пользователи (Chadwick 2017). На формирование этой среды влияют также регулирующие её законы, коммерческие интересы, алгоритмы и политическая система (Van Dijck, Poell и de Waal 2018). От традиционного информационного пространства эта среда отличается тем, что производство и распространение информации здесь происходят быстрее, а пользователи выступают одновременно и потребителями, и производителями информации. Тем не менее масштаб распространения информации зависит от алгоритмов, возможностей доступа к интернету и правового регулирования. Основными платформами, где эти алгоритмические механизмы и интерактивная коммуникация проявляются наиболее ярко, являются социальные сети. Первые онлайн-сообщества формировались в чатах и электронной почте, и эти платформы позволяли людям устанавливать связи независимо от географических расстояний (Rheingold 1993). Однако главная отличительная черта современных социальных сетей состоит в том, что они объединяют профили пользователей и их публикации в единую систему. Первой официальной социальной сетью считается SixDegrees.com, начавшая работу в 1997 году: она позволяла пользователям создавать профиль, составлять список друзей и просматривать профили других пользователей (Boyd и Ellison 2007). На следующем этапе такие платформы, как «Friendster» (2002), «MySpace» (2003) и «Facebook» (2004), сделали социальные сети массовыми. С середины 2000-х годов видеохостинги вроде YouTube, а затем мобильные приложения для смартфонов изменили привычки цифровой коммуникации. В результате социальные сети перестали быть лишь средством обмена сообщениями между людьми и превратились в основную площадку для производства новостей, политических кампаний, общественной мобилизации и повседневного обмена информацией. 

В ходе этой эволюции в академической литературе возникла необходимость концептуально разграничить понятия социальной сети и социальных медиа. Социальные сети (social networks) в большей мере сосредоточились на межличностных отношениях и построении социальных связей. Социальные медиа (social media), частью которых являются и сами эти сети, сложились как более широкое зонтичное понятие, охватывающее массовое производство, распространение и обмен контентом (Carr и Hayes 2015).

В 2010-е годы – особенно на фоне «Зелёного движения» в Иране в 2009 году и волны «арабской весны» 2011 года – отношение к социальным медиа в академическом и политическом дискурсе было в целом оптимистичным. Исследователь медиа Клэй Ширки утверждал, что цифровые технологии облегчают организацию коллективных действий (Shirky 2011). Он описывал социальные платформы как демократические инструменты «публичной сферы», которые сводят к минимуму издержки граждан на самоорганизацию и расширяют их возможности для координации. Социолог Филип Н. Говард и исследователь цифровых медиа Музаммиль М. Хуссейн, в свою очередь, анализировали цифровые медиа в контексте «арабской весны» как главный «ускоритель» протестных волн и политических перемен (Howard и Hussain 2013). По их мнению, цифровые медиа существенно влияли на распространение общественного недовольства, осознание общих проблем и организацию протестов.

Первоначальный оптимизм в отношении демократизирующего потенциала цифровых технологий впоследствии сменился критикой. Социолог Зейнеп Тюфекчи в книге «Твиттер и слезоточивый газ: сила и уязвимость сетевого протеста», вышедшей в 2017 году, объясняла, что цифровые сети позволяют быстро организовывать протесты, однако эта скорость сама по себе не гарантирует выработки долгосрочной политической стратегии (Tufekci 2017). Технологический критик Евгений Морозов в книге «Интернет как иллюзия. Обратная сторона сети», вышедшей в 2011 году, подчёркивает, что социальные платформы не являются однозначным инструментом демократизации; напротив, авторитарные режимы эффективно освоили их для слежки, дезинформации, пропаганды и формирования привычек, отвлекающих общественное внимание (Morozov 2011). Политолог Сева Гуницкий, в свою очередь, систематизировал механизмы управления социальными медиа со стороны автократических режимов (Gunitsky 2015). Он показывает, что недемократические режимы создают провластные сети, вмешиваются в поток мнений, искусственно формируют популярность и тем самым превращают социальные сети в инструмент собственной стабильности. 

Исходя из этого, можно сказать, что эмпирические исследования не дают единого вывода о политическом влиянии социальных медиа в авторитарных режимах. С одной стороны, они могут облегчать мобилизацию оппозиционных сил, работу альтернативных информационных каналов и организацию коллективных протестов. С другой стороны, они могут расширять возможности власти отслеживать общественное мнение и держать информационные потоки под контролем. Масштаб и направление этих эффектов зависят от особенностей политического режима (Rød & Weidmann 2015). 

Объяснять политическую роль социальных медиа лишь возможностями пользователей делиться информацией и самоорганизовываться недостаточно. На формирование общественного дискурса влияют также механизмы алгоритмического управления, формы собственности и коммерческие модели цифровых платформ (Van Dijck, Poell и de Waal 2018). Цифровая среда не нейтральна. То, какая информация распространяется здесь шире, зависит от экономических, технологических и институциональных механизмов. Эти платформы действительно способствуют распространению альтернативных взглядов и общественной мобилизации. Однако то, что внимание аудитории выступает коммерческим товаром, а также экономическое неравенство могут порождать асимметрии в обороте информации (Mosco 2009). Исследователь Сева Гуницкий показывает, что несвободные режимы не только ограничивают социальные медиа, но и могут использовать их для противодействия оппозиционной мобилизации, фрейминга общественных отношений и мониторинга общественного мнения (Gunitsky 2015). Поэтому при анализе цифрового контроля необходимо исследовать также цензуру, деятельность провластных сетей и механизмы, влияющие на манипулирование информационными потоками.

Цифровой авторитаризм и типология инструментов цифрового контроля

Эволюция цифровой среды и расширение возможностей авторитарных режимов вмешиваться в информационные потоки привели к появлению в академической литературе понятия «цифровой авторитаризм» (digital authoritarianism). Цифровой авторитаризм – это целенаправленное использование недемократическими режимами цифровых технологий, искусственного интеллекта и социальных платформ для контроля над обществом, управления общественным дискурсом и обеспечения стабильности власти (Freedom House 2018). Иными словами, это понятие относится не к какой-то конкретной технологии; оно описывает связь между правом, политической властью и технологиями. В этой модели цифровые технологии являются не только альтернативой традиционной цензуре, но и институциональным механизмом, расширяющим контроль государства над обществом.

Чтобы увидеть, как работает цифровой авторитаризм и каковы его практические стороны, сначала необходимо систематизировать инструменты цифрового контроля. Современные авторитарные режимы рассматривают цифровые технологии не просто как средство запрета или блокировки; они встраивают их в систему в соответствии со своими стратегическими интересами (Deibert 2020). В целом эти механизмы цифрового контроля можно разделить на четыре основные группы:

• Технические и открытые механизмы цензуры. Этот тип охватывает прямое прекращение или ограничение доступа к информации. Сюда относятся блокировка сайтов на уровне IP и DNS; полное или локальное отключение интернета в кризисные моменты (internet shutdowns); ограничение доступа к цифровым платформам. Кроме того, к этому механизму относятся фильтрация контента по ключевым словам и его удаление на платформах.
• Информационная манипуляция и стратегическое отвлечение. Этот инструмент опирается на логику «перенасыщения» (flooding) информационной среды. Вместо того чтобы полностью уничтожать альтернативу, авторитарные режимы заполняют информационную среду провластной, отвлекающей или противоречивой информацией. Согласно исследованиям профессора политологии Гэри Кинга и его соавторов, провластные комментаторы не столько спорят с критикой, сколько переключают общественное внимание на другие темы (King, Pan и Roberts 2017). Этот вывод нельзя механически переносить на другие режимы; я использую его как рамку для сравнения. Так, режимы предпочитают отвлекать общественное внимание от острых политических тем с помощью комментаторов, которых они привлекают на платной или добровольной основе, а также специальных сетей троллей и ботов. Одновременно используются пропагандистские техники для создания искусственного общественного мнения (astroturfing) и дискредитации оппонентов (Bradshaw и Howard 2018). Цель этого механизма – не только распространение ложной информации. Она также состоит в том, чтобы подорвать доверие к независимым журналистам и критикам, поляризовать общественную дискуссию и сделать альтернативные позиции невидимыми в информационном шуме.
• Механизмы цифрового наблюдения и слежки. Сюда относятся шпионские программы, массовый сбор данных на платформах социальных сетей и технологии распознавания лиц (facial recognition) (Deibert 2015). Механизмы цифрового наблюдения не ограничиваются технической слежкой за отдельными людьми; формируя в обществе устойчивое чувство подозрительности, страха и пребывания под надзором, они служат утверждению массовой самоцензуры (Fuchs 2021).
• Правовые, административные и экономические ограничения. В основе этого типа лежит правовая рамка. Режимы принимают жёсткое законодательство под предлогом внутренней безопасности, кибербезопасности и борьбы с дезинформацией. Тем самым появляется возможность наказывать за свободу выражения в цифровой среде правовыми средствами.

Хотя эти инструменты существуют по отдельности, их совместное применение может создавать более широкую систему контроля. Политический теоретик Йоханнес Гершевски выделяет три основные опоры автократической стабильности: легитимацию, репрессии и кооптацию (Gerschewski 2013). Эту теоретическую рамку вполне можно применить и к цифровому пространству. Например, если блокировка интернет-ресурсов, удаление критического контента и наказание пользователей образуют прямой механизм репрессий, то провластная пропаганда, сети троллей и манипулирование общественным дискурсом служат процессу легитимации. Кооптация же проявляется во встраивании в систему блогеров, инфлюенсеров и других фигур, обладающих общественным влиянием и распространяющих провластные нарративы, – с помощью финансовых средств, привилегий и институциональных рычагов.

Исследователь цифрового авторитаризма Стивен Фельдштейн отмечает, что механизмы цифровых репрессий развиваются в разных политических режимах по разным траекториям (Feldstein 2021). Обладание одинаковыми технологическими возможностями не означает, что государства применяют одну и ту же модель контроля; этот выбор определяют характер политического режима, его институциональные возможности и международные экономические связи (Feldstein 2021). При этом одной из наиболее определяющих сторон цифрового контроля является психологическое воздействие на граждан. Как обосновано в теории «спирали молчания» Элизабет Ноэль-Нойман, по мере того как люди умолкают из страха социальной изоляции и пребывания в меньшинстве, альтернативные и критические взгляды постепенно вытесняются из публичной сферы (Noelle-Neumann 1974). Эмпирические исследования Джонатона Пенни и Элизабет Стойчефф показывают, что осведомлённость людей о массовой слежке влияет на их поведение в сети. Пользователи, полагающие, что за ними следят, могут воздерживаться от выражения некоторых своих взглядов и открытого обсуждения определённых тем. Это называется сдерживающим эффектом (chilling effect). Таким образом, воздействие цифрового контроля не ограничивается масштабом фактической слежки. Важную роль в этом процессе играет и то, что люди думают о вероятности слежки за ними (Penney 2016; Stoycheff 2016). Важно учитывать, что оба исследования проводились в США после разоблачений АНБ. Поэтому их выводы правильнее рассматривать не как прямое эмпирическое доказательство ситуации в Азербайджане, а как теоретическую рамку для анализа темы. Поскольку в авторитарной среде риски правового и физического давления выше, этот сдерживающий эффект вполне может быть сильнее. Однако отсутствие местных эмпирических исследований, измеряющих этот эффект в Азербайджане, требует пока оставлять такой вывод на уровне теоретического предположения.

Тревога, связанная с вероятностью слежки, влияет и на то, как люди выражают свои взгляды. Это проявляется в форме самоцензуры. Самоцензура – это добровольный отказ человека донести своё мнение до общества, несмотря на наличие права и желания его выразить, из опасения столкнуться с физическим, правовым, социальным или экономическим давлением (Bar-Tal 2017). Неопределённые правовые нормы, вероятность потерять работу, давление на членов семьи и страх, порождённый прежними политическими арестами, влияют на поведение людей в цифровом пространстве (Penney 2016; Freedom House 2018). Таким образом, воздействие цифрового авторитаризма не ограничивается тем, что заставляют замолчать открытых критиков. Эта среда ослабляет и политическое участие граждан. Кроме того, она отдаляет их от общественных инициатив и в итоге усиливает массовую апатию.

Для объяснения этой пассивности, возникающей в цифровом пространстве, можно обратиться к теории гегемонии Антонио Грамши (Gramsci 1971). Согласно Грамши, власть сохраняется не только за счёт деятельности репрессивных государственных институтов, таких как суд, полиция и армия. Для её устойчивости важно и то, чтобы общество воспринимало существующий политический и социальный порядок как естественный и даже неизбежный. Согласно концепции гегемонии Грамши, власть утверждается не только принуждением, но и на основе пассивного или активного согласия общества и тем самым укрепляет свои позиции. Аналогичный механизм действует и в цифровой среде. Контроль здесь не сводится к пресечению критического контента. Выдвижение на первый план нарративов власти, вытеснение альтернативных тем из общественного обсуждения и превращение самоцензуры в обыденное поведение также служат сохранению гегемонии над информацией. Эти механизмы контроля и легитимации работают в разных странах неодинаково. Они меняются в зависимости от местных политических и общественных условий. В случае Азербайджана правовые ограничения, монополия на техническую инфраструктуру и контроль над информационным дискурсом в совокупности формируют модель цифрового авторитаризма, характерную для постсоветского пространства.

Становление цифровой экосистемы Азербайджана и политическая среда

В докладе международной правозащитной организации Freedom House за 2025 год азербайджанский интернет поставлен в один ряд со странами, считающимися несвободными. В докладе организации под названием «Неопределённое будущее глобального интернета» общий балл страны – 34 – распределён по трём основным компонентам следующим образом (Freedom House 2025):

• Препятствия для доступа: 12 баллов из 25;
• Ограничения контента: 13 баллов из 35;
• Нарушения прав пользователей: 9 баллов из 40.

Самый слабый результат Азербайджана зафиксирован в категории «наказание людей за онлайн-деятельность». В том же докладе указано, что в рамках волны давления, начавшейся в ноябре 2023 года, были арестованы 25 журналистов и медиаработников, работавших в онлайн-СМИ. В том же докладе на вопрос «Заблокированы ли социальные сети?» дан ответ «нет». Это, по сути, показывает ключевую особенность азербайджанской модели: глобальные платформы в стране в основном доступны, однако правовые и физические риски при их использовании также высоки.

Прежде чем перейти к анализу механизмов контроля, применяемых авторитарной властью, необходимо рассмотреть, через какие исторические этапы прошла цифровая среда Азербайджана, став массовой и превратившись в общественно-политическое пространство.

Формирование цифровой среды в Азербайджане относится к середине 1990-х годов (RİNN 2021). В этот период развивалась интернет-инфраструктура и появилась возможность доступа к международным информационным сетям. На начальном этапе из-за технических ограничений, высоких цен и низкой скорости цифровая среда была доступна лишь узкому кругу людей и учреждений. Интернет считался доступным в основном для учебных заведений, государственных органов и организаций (Azərbaycan Respublikası Prezidenti 2005). В этот период первые интерактивные онлайн-сообщества формировались главным образом вокруг интернет-клубов, онлайн-форумов (Bakililar и др.) и чатов. Эти площадки выступали не столько инструментом политической мобилизации, сколько каналами межличностного общения, преодолевающими географические границы. С середины 2000-х годов одним из главных прибежищ для мнений и свободного слова стали также блог-платформы. Начиная с 2010 года в Азербайджане широко распространились Facebook, YouTube и другие цифровые платформы; они стали важными каналами политических дискуссий, гражданской активности и критической журналистики (Pearce & Ford 2013). В Азербайджане начало 2010-х годов – период «Зелёного движения» и волны «арабской весны» – было отмечено, в частности, массовым распространением платформы Facebook. В этот период Facebook был не только сетью межличностного общения, но и считался главной площадкой политической мобилизации, заменявшей традиционные СМИ. Во время парламентских выборов 2010 года интернет стал одним из важных инструментов политической коммуникации и избирательных кампаний в Азербайджане. Независимые группы, оппозиционные политики и политические объединения распространяли через Facebook предвыборные послания, программы и позиции, информировали избирателей об избирательном процессе. YouTube и блоги, в свою очередь, давали группам, недостаточно представленным в традиционных СМИ, возможность выражать альтернативные политические взгляды (Gojayev 2011).

Акции молодёжи с демократическими требованиями, прошедшие в Азербайджане весной 2011 года под влиянием волны «арабской весны», и марши, организованные в 2013 году в знак протеста против гибели солдат в армии в небоевых условиях, продемонстрировали роль социальных медиа в политической мобилизации и организации коллективных протестов. Во время акций 2011 года молодёжь обращалась к более широкой аудитории через социальные медиа, а в 2013 году призыв к протестной акции распространялся через страницу «Stop Soldier Deaths» в Facebook (Amnesty International 2011; Sultanova 2013).

Параллельно независимые СМИ внутри страны перенесли производство новостей и общение с аудиторией в Facebook и YouTube. По данным Всемирного банка, доля интернет-пользователей в населении Азербайджана выросла примерно с 17% в 2008 году до 73 процентов в 2013 году (World Bank 2014).

Тем не менее это развитие обнажило противоречие между утверждениями о вкладе цифрового пространства в демократизацию и интересами власти в сфере контроля. В докладе Государственного департамента США за 2009 год говорилось, что, хотя в Азербайджане не вводились масштабные общие ограничения интернета, наблюдалось вмешательство в работу отдельных ресурсов с политическим содержанием (U.S. Department of State 2010). Статья Кэти Пирс, исследующей цифровые медиа на постсоветском пространстве и в авторитарных странах, «Сетевой авторитаризм и социальные медиа в Азербайджане» показывает, что распространение социальных сетей не привело автоматически к политической либерализации (Pearce 2012). Первым острым практическим проявлением этой теоретической рамки стал арест блогеров Эмина Милли и Аднана Гаджизаде в 2009 году. Их арест стал одним из первых случаев уголовного преследования за онлайн-деятельность, получивших широкий резонанс (Freedom House 2011). Незадолго до ареста молодые блогеры опубликовали сатирический видеоролик «Пресс-конференция осла». В быстро ставшем вирусным видео высмеивались дорогостоящие ослы, ввезённые из Германии за счёт средств государственного бюджета (Pearce & Ford 2013). В 2011 году активист Бахтияр Гаджиев был задержан в связи с протестами, которые он продвигал в социальных сетях, а затем приговорён к лишению свободы по обвинению в уклонении от военной службы. Арест Гаджиева считается одним из ранних примеров увязывания социальных медиа с механизмом преследования за критику (Human Rights Watch 2012).

В своём исследовании, охватывающем 2009–2012 годы, Кэти Пирс показывает, что в этот период провластные СМИ вели пропаганду, утверждая, будто социальные сети наносят удар по институту семьи и вызывают психологические проблемы (Pearce & Kendzior 2012).

Исходной базой правового регулирования цифрового пространства в Азербайджане является принятый в 1998 году Закон «Об информации, информатизации и защите информации» (Azərbaycan Respublikasının Qanunu 1998). На раннем этапе этот закон играл лишь базовую роль в регулировании информационной среды. Массовое распространение технологий и расширение интернет-сетей, однако, подготовили почву для разветвления законодательной базы и формирования новых правовых категорий и механизмов контроля. Вместе с тем было бы неточно характеризовать все шаги этого периода как прямые цензурные меры; нормативные акты в сфере электронных услуг и телекоммуникаций, принятые в 2000–2010 годах, служили скорее регулированию административной и технической инфраструктуры отрасли, чем прямому контролю над контентом (Freedom House 2011).

В мае 2013 года поправками в статьи 147 (клевета) и 148 (оскорбление) Уголовного кодекса Азербайджанской Республики была расширена сфера применения уголовной ответственности за эти деяния. В результате поправки публичное распространение клеветнической и оскорбительной информации не только в средствах массовой информации, но и на интернет-информационных ресурсах стало предметом уголовной ответственности. Таким образом, предусмотренные законом клевета и оскорбление могли повлечь уголовное преследование и в случае их совершения в интернете, в том числе в социальных сетях (Azərbaycan Respublikası 2013; Amnesty International, 2013).

Этот шаг оценивается как официальная криминализация государством политической критики и активности в цифровом пространстве. Правовые ограничения, установленные в 2013 году, в последующие годы не ослабли, а, напротив, были ещё больше институционализированы Законом «О внесении изменений в Уголовный кодекс Азербайджанской Республики» от 29 ноября 2016 года. Поправкой от 29 ноября 2016 года в Уголовный кодекс была добавлена статья 148-1. Статья установила уголовную ответственность за клевету и оскорбление с использованием фиктивного имени пользователя, профиля или аккаунта на интернет-информационном ресурсе. Эта поправка увеличила правовые риски, связанные с распространением клеветнической и оскорбительной информации с использованием анонимности (Azərbaycan Respublikasının Qanunu 2016).

Углубление контроля в цифровом пространстве: от ужесточения законодательства к техническим блокировкам (2014–2020)

Со второй половины 2010-х годов механизмы контроля приобрели более системный характер. Начиная с 2014 года масштабные правовые ограничения и репрессии, направленные против независимых СМИ и гражданского общества в Азербайджане, перекинулись и на цифровое пространство. 

В документах Human Rights Watch (HRW) за 2014 год подробно описаны политически мотивированные уголовные преследования активистов социальных сетей в Азербайджане. Абдул Абилов, который вёл в Facebook страницы «Скажем “нет” подхалимам!» и «Фальсификация выборов» и публиковал критические материалы об избирательных процессах, был задержан в 2013 году и лишён свободы по обвинению, связанному с наркотиками. Ссылаясь на адвоката активиста, организация сообщила, что вопросы, задававшиеся в ходе следствия, касались и его публикаций в социальной сети (Human Rights Watch 2014). По аналогичному сценарию администратор страницы «Избранное из AzTV» в Facebook Омар Мамедов был задержан в январе 2014 года и приговорён к пяти годам лишения свободы. Наряду с критикой AzTV на странице, которую он администрировал, публиковались сатира и критические материалы о поведении полиции и коррупции. Неслучайно за два дня до ареста Мамедова полиция изъяла его компьютер и потребовала закрыть страницу в Facebook (Human Rights Watch 2014).

С конца 2015 по начало 2016 года на фоне недовольства девальвацией маната, ростом цен и безработицей появлялись сообщения о задержаниях политических активистов и активистов социальных сетей. В докладе Human Rights Watch за 2016 год задокументированы случаи, когда полиция допрашивала людей, критиковавших в Facebook экономическую политику Азербайджана и сообщавших о коррупции (Human Rights Watch 2017). Например, в августе 2016 года Масуд Рзалы после публикаций в Facebook о политических преследованиях и коррупции был допрошен полицией, а затем приговорён к 30 суткам административного ареста (Amerikanın Səsi 2016).

Поправки, внесённые в марте 2017 года в Закон «Об информации, информатизации и защите информации», расширили вмешательство государства в отношении информации, запрещённой к распространению в интернете (Azərtac 2017). Согласно поправкам, государственные органы при определённых условиях могли потребовать от владельца сайта удалить информацию, признанную запрещённой, а в случае невыполнения этого требования – начать процедуру ограничения доступа к сайту (Freedom House 2018). Этот правовой механизм вскоре был применён на практике. В мае 2017 года был ограничен доступ к сайтам таких независимых СМИ, как Радио Азадлыг, газета «Азадлыг», Meydan TV, Turan TV и «Азербайджанский час» (Freedom House 2018). Хотя азербайджанские власти обосновывали эти шаги требованиями законодательства, международные организации подчёркивали, что мишенью стали критические источники информации (Human Rights Watch 2018). Сам закон также подвергся отдельной критике. Он устанавливал широкие ограничения, в том числе в отношении пропаганды и финансирования терроризма, призывов к насилию и религиозному экстремизму, разжигания национальной, расовой и религиозной ненависти, государственной тайны, склонения к самоубийству, клеветы, оскорбления и вмешательства в частную жизнь (AzərTAc 2017). Часть этих категорий может быть связана с легитимными целями. Однако при их применении важны правовая определённость и независимый судебный контроль. Freedom House писала в своём докладе, что такие абстрактные формулировки нормы, как «посягательство на охраняемые законом интересы государства и общества», позволяли легко включить любую политическую критику в перечень запрещённого контента (Freedom House 2018). В докладе Freedom House также указывается, что по мере ужесточения законов параллельно росло число людей, арестованных за свои мнения в сети, подвергшихся давлению и кибератакам (Freedom House 2017).

В 2018–2019 годах блокировки онлайн-СМИ продолжились. По данным Freedom House, в 2018 году был ограничен доступ к сайтам Bastainfo.com, Criminal.az, Topxeber.az и Fia.az (Freedom House 2019). Возбуждение в тот же период уголовных дел в связи с материалами некоторых СМИ и преследование журналистов показывали, что цифровая цензура действует в широкой политико-правовой плоскости. В этом смысле блокировку сайтов следует рассматривать и как часть общей системы ограничений, сужавшей возможности критической журналистики.

После ужесточения правовой базы механизмы контроля не ограничились блокировкой новостных сайтов. Процесс продолжился преследованием индивидуальной свободы выражения и активистов социальных сетей. В частности, для того чтобы заставить замолчать оппозиционных активистов и журналистов, критиковавших власть в социальных сетях, стали широко применяться два основных метода: 

• Механизм массовых жалоб: Организованные сети троллей и фейковые профили направляли массовые жалобы (mass-reporting) на аккаунты или публикации критиков, утверждая, что те якобы нарушают правила платформы. В результате алгоритмы платформы временно или навсегда блокировали эти профили (Freedom House 2019).
• Систематические атаки троллей: Под публикациями независимых СМИ или постами политических активистов оставлялись сотни скоординированных оскорбительных, вводящих в заблуждение или провластных комментариев. Это было направлено на манипулирование общественным мнением (Freedom House 2019).

Кроме того, когда независимые СМИ создавали «зеркальные сайты» (mirror sites) для обхода блокировок, государственные органы оперативно блокировали и новые домены. Профили людей с большой аудиторией в социальных сетях подвергались кибератакам и фишинговым попыткам; их личная переписка сливалась, а за онлайн-активность их наказывали по сфабрикованным административным/уголовным обвинениям (Freedom House 2019).

В Азербайджане доступ к внешнему интернету сосредоточен в руках всего двух компаний – Delta Telecom и AzerTelecom. На протяжении многих лет Delta Telecom была основным оператором, контролировавшим главную интернет-магистраль страны и первоначальную точку обмена интернет-трафиком (IXP). С другой стороны, журналистские расследования доказали связь крупных мобильных операторов страны с её руководством; например, крупнейший оператор Azercell в 2018 году официально перешёл в государственную собственность (OCCRP 2018). Такая централизованная система в сфере интернета даёт правительству удобную возможность блокировать сайты или ограничивать интернет в любой момент.

В докладе Государственного департамента США за 2019 год содержатся сведения о блокировке независимых сайтов, наказаниях за критические публикации, принуждении к удалению публикаций, угрозах журналистам и вмешательстве в аккаунты в социальных сетях (U.S. Department of State 2020). В докладе отмечаются вмешательство в страницу председателя ПНФА Али Керимли в Facebook, а также заявление журналистки Севиндж Османгызы о том, что ей угрожали, добиваясь прекращения её прямых эфиров. Проанализированные случаи доказывают, что цифровое давление не сводится к официальным блокировкам; оно является частью системной стратегии контроля, построенной на прямом кибервмешательстве и механизмах психологического давления (U.S. Department of State 2020). Политическое воздействие такого вмешательства измеряется не только утратой контента, опубликованного в тот день. Захват аккаунта может поставить под угрозу переписку журналиста с источниками, его прошлую и будущую работу.

2020 год занимает важное место в истории цифровой свободы Азербайджана. В результате поправок, внесённых в марте того же года в информационное законодательство, к запрещённой информации была отнесена информация, несущая риск причинения вреда жизни и здоровью граждан, имуществу или создающая угрозу массового нарушения общественной безопасности (Azərbaycan Respublikasının Milli Məclisi 2020). Эта поправка была принята на начальном этапе пандемии COVID-19. Во время пандемии ложная информация могла создавать реальный риск для общественного здоровья; тем не менее то, как определяется и применяется понятие «ложной информации», имеет значение с точки зрения свободы выражения. Однако неопределённые и допускающие широкое толкование формулировки предоставили государственным органам широкие полномочия для оперативного ограничения информационных потоков и альтернативных нарративов на цифровых платформах под предлогом «общественной безопасности». 

Несколько месяцев спустя, во время масштабных военных действий, начавшихся в сентябре между Арменией и Азербайджаном, государство значительно ослабило доступ к интернету. Поэтому в период Второй Карабахской войны 2020 года государственный контроль над цифровой средой достиг своего наиболее острого технологического уровня (Freedom House 2021). В ходе военных действий под предлогом информационной безопасности и оперативной секретности доступ к ведущим социальным платформам, таким как Facebook, WhatsApp, Instagram, YouTube, TikTok, LinkedIn, Twitter, Zoom и Skype, был массово ограничен на 46 дней. В рамках военных действий безопасность и защита военной информации могут быть легитимными государственными целями. Однако это может влиять не только на распространение военной тайны, но и на возможность журналистов и граждан получать информацию из разных источников. В докладе Freedom House указывается, что в этот период была снижена скорость мобильного и фиксированного интернет-соединения. Это затруднило не только документирование событий журналистами, но и обмен информацией между гражданами, их связь с членами семьи и самоорганизацию политических сил (Freedom House 2021). В докладе это было зафиксировано как самое длительное на тот момент ограничение интернета в Азербайджане.

На фоне этой всеобщей блокировки в азербайджанском обществе широкое распространение получили практики обхода цифровой цензуры. Для доступа к информации и безопасного общения технологии VPN, анонимная сеть «Tor» и другие средства обхода блокировок стали повседневной привычкой (OONI 2021; Freedom House 2021). Однако государственная инфраструктура также оперативно отреагировала на эти тенденции. С внедрением в инфраструктуре магистральных интернет-операторов и провайдеров систем глубокой инспекции пакетов (DPI) – в том числе технологий типа «Sandvine», упоминаемых в международных докладах, – была замедлена скорость трафика на платформах (throttling), а также ограничены точки подключения таких популярных средств обхода, как «Psiphon» и «Tor» (Qurium 2019; OONI 2021). Таким образом, между пользователями и государством возникла непрекращающаяся цифровая игра «в кошки-мышки», а власть ещё больше укрепила централизованный контроль над технологической инфраструктурой (Feldstein 2021; Freedom House 2021).

В 2020 году, в период войны и пандемии, наряду с ограничениями мишенью стала и цифровая критическая деятельность критиков. В докладах Государственного департамента США отражены опасения по поводу допросов активистов полицией, принуждения их под угрозой физического насилия к удалению критических публикаций в Facebook, а также слежки за цифровыми коммуникациями представителей гражданского общества (U.S. Department of State 2021). За публикации о коронавирусе активистов и журналистов неоднократно вызывали в отделения полиции и заставляли удалять критические публикации. В частности, во время Второй Карабахской войны власти взяли под цифровое наблюдение тех, кто выступал против войны. Например, бывший узник совести Гияс Ибрахимли был задержан и допрошен Службой государственной безопасности (СГБ) из-за критических и антивоенных статусов, опубликованных им в Facebook (OC Media 2020). Эта динамика показывает, что стратегия цифрового авторитаризма в Азербайджане под риторикой национальной безопасности была нацелена на полное устранение альтернативного мирного дискурса.

Кроме того, принуждение к удалению критических публикаций выступает специфической формой цифровых репрессий. Здесь государство или соответствующие структуры не ограничиваются устранением уже существующего контента, но и напрямую влияют на модель будущего поведения пользователя и его решения о том, что публиковать, а что нет. Это один из наиболее очевидных способов формирования механизма самоцензуры в цифровой среде.

В итоге этап 2014–2020 годов заложил основной фундамент для установления институционального контроля над цифровой средой Азербайджана. Этот период и углубил привычки самоцензуры в цифровом пространстве, и перевёл общественную критику политики власти в категорию тем высокого риска.

Новый этап цифрового авторитаризма в послевоенный период (2021–2024 годы)

В период после Второй Карабахской войны политическая власть на фоне складывавшегося «нарратива победы» ещё больше усилила свои авторитарные рычаги. 2020 год стал также началом нового этапа, направленного на утверждение информационной гегемонии. В послевоенной реальности, с выдвижением на первый план понятий «национальная безопасность» и «суверенитет», механизмы вмешательства в цифровое пространство и контроля над ним приобрели системный характер.

Наиболее радикальным шагом в установлении контроля над онлайн-пространством стал Закон «О медиа», принятый Милли Меджлисом в декабре 2021 года (Azərbaycan Respublikası 2022). Наряду с традиционной печатной прессой этот закон подчинил онлайн-СМИ и журналистов механизму жёсткого лицензирования и единого государственного контроля. Учреждённый законом Реестр медиа признавал статус «официального медиа» лишь за субъектами, соответствующими установленным государством критериям, что стало важным институциональным инструментом вытеснения альтернативных голосов в онлайн-СМИ из правового поля (Freedom House 2023). Этот регуляторный механизм согласуется с теоретическими подходами, объясняющими, как государство с помощью административных рычагов навязывает создателям контента определённые правила (Van Dijck, Poell & de Waal 2018).

Вмешательство государства в интернет не ограничивалось блокировкой сайтов целиком. Правило об «ограничении доступа к соответствующей части ресурса», введённое поправками в законодательство ещё в 2017 году, открыло правовой путь к фильтрации конкретного контента (Azərbaycan Respublikasının Qanunu 2017). Новые правила в сфере критической информационной инфраструктуры и кибербезопасности, утверждённые в 2022 году, ещё больше укрепили институциональные рычаги контроля государства в интернет-пространстве (Azərbaycan Respublikası Prezidenti 2022). Официальная сторона обосновывала этот шаг защитой стратегических систем. Однако отсутствие какого-либо независимого общественного или судебного контроля над широкими полномочиями, предоставленными силовым структурам, создаёт серьёзные риски для цифровой приватности граждан и свободы выражения (Freedom House 2023).

В сентябре 2022 года Служба государственной безопасности под предлогом предотвращения распространения информации, связанной с военными действиями, временно ограничила платформу TikTok (Freedom House 2023). На фоне военных действий, начавшихся 19 сентября 2023 года, доступ к платформе снова был заблокирован, и это ограничение продолжалось до конца октября. В тот же период были зафиксированы и случаи замедления интернета в Физулинском районе (Freedom House 2024b). Подобные запреты демонстрируют способность государства изолировать любую глобальную платформу в любой кризисный момент. Кроме того, они составляют основу стратегии контроля над информационными потоками во время кризиса.

В тот же период продолжались аресты и осуждения активистов, высказывавших критические позиции в социальных сетях. В сентябре 2022 года бывший председатель молодёжного движения «Демократия 18» Ахмед Мамедли вскоре после того, как раскритиковал в социальной сети президента Ильхама Алиева, был арестован на 30 суток. Хотя в официальном обвинении указывалось неподчинение законному требованию полиции, международные доклады задокументировали это как продолжение цифровых репрессий (U.S. Department of State 2023).

В докладе Государственного департамента США за 2023 год указано, что некоторых активистов, публиковавших в социальных сетях критические посты, вызывали в полицию, где им показывали эту публикацию и предупреждали, что подобное поведение может в будущем привести к длительному лишению свободы (U.S. Department of State 2024). Прямым или косвенным угрозам подвергались даже те, кто ставил «лайки» под критическими публикациями.

Давление на свободу выражения в цифровом пространстве расширилось и охватило критические высказывания на онлайн-видеоплатформах и в интернет-телепрограммах. В августе 2023 года сразу после того, как в программе, вышедшей на YouTube-канале «Hürriyyət TV», прозвучали обвинения в коррупции в Министерстве обороны, были задержаны главный редактор газеты «Hürriyyət» Вугар Мамедов и гость передачи, полковник запаса Эльнур Мамедов. Оба были приговорены к 30 суткам административного ареста по обвинению в «распространении запрещённой к распространению информации» на интернет-информационном ресурсе (Human Rights Watch 2024; Institute for Reporters' Freedom and Safety 2024).

В июне 2023 года в селе Сойудлу Гедабекского района прошли протесты против создания искусственного озера для отходов горнодобывающего производства; для разгона протестов полиция применила физическую силу и слезоточивый газ. На распространившихся фото и видео было отчётливо видно жёсткое обращение полиции с людьми. По данным Human Rights Watch, политические активисты Эльмир Аббасов и Гияс Ибрахимли после публикаций в Facebook с критикой действий полиции были приговорены соответственно к 20 и 32 суткам административного ареста. Журналиста Эльмеддина Шамилзаде, по имеющимся сведениям, избили после того, как он обнародовал фотографии полицейских, разгонявших протест, чтобы заставить его удалить их из Facebook (Human Rights Watch 2024).

Применительно к тем годам Freedom House подчёркивает также, что власти пытаются манипулировать общественным мнением в онлайн-пространстве с помощью провластных лиц и политиков, а также автоматизированных бот- и тролль-аккаунтов (Freedom House 2021, 2022a). По сути, на этот счёт имелись и признания бывших чиновников. На суде над бывшим исполнительным директором Фонда государственной поддержки развития СМИ при Президенте Вугаром Сафарли, арестованным по обвинению в растрате, выяснилось, что за счёт государственных ресурсов существовали сети троллей (AzadlıqRadiosu 2022). Из материала, опубликованного Радио Азадлыг (2022), можно сделать вывод, что цифровая манипуляция в Азербайджане представляла собой профессиональную цифровую структуру с централизованным бюджетом, ежемесячной платёжной ведомостью и ориентацией на конкретные задания. 

Квартальные доклады Meta о безопасности за 2022 год показали, что связанные с МВД акторы управляли страницами в Facebook, направленными против оппозиционных деятелей, а также пытались получить незаконный доступ к личным аккаунтам активистов (Meta 2022; Freedom House 2022a). Кроме того, газета The Guardian писала, что платформа Meta закрыла глаза на возвращение на платформу огромной сети троллей, связанной с партией «Ени Азербайджан» (ПЕА) и удалённой в октябре 2020 года (The Guardian 2021; Freedom House 2021).

Опубликованное в 2021 году расследование Pegasus Project показало, что независимые журналисты, правозащитники и активисты в Азербайджане стали объектами слежки с помощью шпионской программы Pegasus, принадлежащей израильской компании NSO Group. По данным расследования, более 1000 телефонных номеров, связанных с Азербайджаном, были отобраны в качестве потенциальных целей, а более 40 журналистов были включены в список кандидатов на слежку. Техническая экспертиза Amnesty International подтвердила, что программа Pegasus была установлена на телефоны журналисток Севиндж Вагифгызы и Хадиджи Исмайловой. На телефоне Вагифгызы были обнаружены следы заражения, охватывающие 2019–2021 годы, а на телефоне Исмайловой – 2018–2021 годы (Amnesty International, 2021; OCCRP, 2021; Amnesty International, 2023). Подобные случаи цифровой слежки могут усиливать опасения журналистов и представителей гражданского общества в том, что даже личное общение не остаётся вне контроля, и повышать риск самоцензуры.

Психологический сдерживающий эффект, свойственный авторитарному управлению, стал приобретать в Азербайджане более выраженный характер особенно с 2021 года, когда стали достоянием общественности скандалы с кибернаблюдением, такие как Pegasus. Исследование Стойчефф (2016) показывает, что вероятность слежки может удерживать людей от открытого выражения своих позиций. В контексте скандала с Pegasus это наводит на мысль, что аналогичный механизм может действовать и в Азербайджане. Это, в свою очередь, может создавать в обществе впечатление, будто большинство поддерживает нынешний курс, и постепенно сужать пространство для свободной дискуссии.

В этот период ещё одной формой цифровых репрессий стало нарушение неприкосновенности частной жизни Бахтияра Гаджиева. В докладе Human Rights Watch сообщается, что были распространены интимные фотографии и сообщения из аккаунтов Гаджиева в Telegram и Meta, причём часть материалов могла быть поддельной, а другая – похищенной из его личного аккаунта в Facebook (Human Rights Watch 2024). Это также показывает, что цифровые репрессии могут приводить к дискредитации. 

Наконец, наиболее жёстким показателем этого периода стало массовое уголовное преследование работников онлайн-СМИ. Волна арестов, начавшаяся в ноябре 2023 года с «AbzasMedia», в последующие годы охватила журналистов, связанных с такими независимыми онлайн-изданиями, как «Kanal 11», «Kanal 13», «Toplum TV», «Məclis info» и «Meydan TV». Массовые аресты почти 30 журналистов были направлены непосредственно против расследований коррупции и критической журналистики в цифровом пространстве (Amnesty International 2024; Human Rights Watch 2024). Методология, применявшаяся в ходе этих уголовных дел, выявила и новый этап цифровых репрессий. Сначала у обвиняемых изымались электронные устройства. Затем незаконно полученные личная переписка и фотографии передавались провластным СМИ, и против этих людей проводились кампании по очернению (Freedom House 2024b). В академической плоскости эта тактика характеризуется не только как попрание права людей на цифровую приватность, но и как механизм «цифровой кампании по очернению» и психологического запугивания. Она также непосредственно служит углублению атмосферы самоцензуры.

В исследованиях цифрового авторитаризма определение границы между техническими сбоями и сознательным вмешательством государства требует особой методологической осторожности. Во время президентских выборов 2024 года в Азербайджане независимые наблюдатели отправляли в СМИ видеозаписи нарушений на выборах. По моим личным наблюдениям, при отправке этих аудио- и видеофайлов через платформу WhatsApp возникали серьёзные ограничения. Freedom House также писала, что в то же время журналисты испытывали проблемы со связью при отправке аудио- и видеоматериалов через WhatsApp, однако подчёркивала, что признаков блокировки приложения зафиксировано не было (Freedom House 2024b). Хотя эти случаи и не были зафиксированы как массовая блокировка, они расценивались как проявление цифровых репрессий. 

Согласно имеющейся статистике, наличие в Азербайджане 7,6 млн пользователей социальных сетей подтверждает решающую роль этих платформ в массовом информационном потоке (DataReportal 2024). Утрата традиционными СМИ общественного влияния и переход критических голосов на цифровые платформы породили новую реальность, затруднившую контроль для власти. Необходимость регулировать эту огромную аудиторию побудила государство активизировать попытки вывести глобальные платформы в официальное правовое поле.

Этот процесс регулирования тесно связан не только с внутриполитическими решениями, но и с неопределённостью на глобальном уровне. Например, визит основателя Telegram Павла Дурова в Баку в августе 2024 года и последовавший за ним арест во Франции стали одним из событий, наглядно показавших эти противоречия (TechPolicy Press 2024; Decrypt 2024). Хотя достоверных фактов о существовании тайной или открытой договорённости с официальными структурами нет, параметры безопасности этой сети, считающейся в регионе основным альтернативным источником новостей, вызвали серьёзные общественные дебаты.

Следовательно, 2021–2024 годы можно оценить как этап перехода цифрового авторитаризма в Азербайджане от разрозненных мер к системной модели управления. В этот период вмешательство в цифровую среду было не только механизмом, задействуемым в кризисные моменты, но и моделью постоянного государственного контроля, осуществляемого с помощью различных рычагов. В Азербайджане начали ощущаться и глобальные тенденции современного цифрового авторитаризма, и элементы моделей контроля, освоенных такими режимами, как Китай, Россия и Иран. Практика нейтрализации независимых СМИ также напоминала российскую стратегию в отношении «Рунета» и считалась гибридным проявлением этого механизма в Азербайджане (Feldstein 2021; Freedom House 2022b). В результате критический дискурс в цифровом пространстве превратился в деятельность высокого риска, а самоцензура приобрела массовый характер.

Переход к платформам: новая архитектура цифрового контроля в 2025–2026 годах

Согласно докладу Freedom House «Freedom on the Net 2025», в период с лета 2024 года по 31 мая 2025 года в Азербайджане наблюдались замедление интернет-соединения и блокировка критикующих правительство СМИ (Freedom House 2025). 18 января 2025 года тяжёлое дорожно-транспортное происшествие в городе Имишли вызвало напряжённость в районе. Автомобиль Государственной дорожной полиции (ГДП) после столкновения с другим транспортным средством на улице Шадлинского травмировал на тротуаре малолетних детей (AzadlıqRadiosu 2025). Во время последовавших за этим протестов интернет в Имишли был замедлен, а жителей заставили удалить опубликованные ими в социальных сетях материалы об инциденте (Freedom House 2025). Этот инцидент был задокументирован как пример, демонстрирующий политическое значение цифровых информационных потоков. Согласно другим данным организации, в феврале 2025 года Гянджинский апелляционный суд по обращению Агентства по развитию медиа принял решение о блокировке сайта Anaxeber.info. Издание связало это решение с отказом удалить критические материалы. Устранение альтернативных и критических источников информации под предлогом правовых норм также превращает информационную экосистему в одностороннюю и подконтрольную среду (Freedom House 2025).

В начале 2025 года Генеральная прокуратура взяла на прицел проживающих за рубежом блогеров-эмигрантов и активистов, критикующих правительство на онлайн-платформах (в основном на YouTube и в TikTok), направив им официальные предупреждения и требования вернуться. Вынося в отношении них заочные решения, она криминализировала их, стремясь прекратить их деятельность (Freedom House 2025). Информационный контроль власти направлен не только на внутреннюю аудиторию, но и, выходя за государственные границы, на критические площадки, действующие в эмиграции. То, что эти ресурсы получают через социальные сети прямой доступ к широким массам, расценивается как альтернативная угроза официальному нарративу, формируемому государством. Параллельно, с целью полностью перекрыть альтернативные информационные потоки внутри страны, продолжилась линия на ограничение аккредитации и прекращение деятельности местных бюро иностранных СМИ – в том числе в начале 2025 года таких международных вещателей, как BBC (BBC News 2025). Это часть стратегии по установлению полной монополии на информационном рынке и вытеснению медийного влияния западного капитала (Herman & Chomsky 1988). Новыми поправками в законодательство в июле 2025 года регуляторная рамка была ещё более ужесточена: деятельность субъектов печатных СМИ, не прошедших через Реестр, была запрещена, были установлены административные штрафы до 5000 манатов, а механизмы ограничения вещания на онлайн-платформах под предлогом запрещённой информации были усилены (OC Media 2025; Council of Europe 2025). Кроме того, были ужесточены механизмы дополнительного лицензирования и выдачи разрешений для деятельности и вещания местных представительств иностранных СМИ (AzərTac 2025). Поправками в законодательство в январе 2026 года ряд действий, оскорбляющих общественную нравственность и выражающих явное неуважение к обществу, – в том числе использование нецензурных выражений на интернет-информационных ресурсах и в информационно-телекоммуникационных сетях, демонстрация жестов такого характера и демонстрация частей тела в форме, считающейся противоречащей национально-нравственным ценностям, – был квалифицирован как административный проступок. Согласно поправкам, принятым парламентом 15 января и подписанным президентом 26 января, за эти деяния предусмотрен штраф от 500 до 1000 манатов, а в отдельных случаях – административный арест на срок до 30 суток. За повторное нарушение может применяться более суровое наказание (Azərbaycan Respublikasının Qanunu 2026a; APA, 2026). То, что используемые в законе такие выражения, как «оскорбление общественной нравственности» и «явное неуважение к обществу», допускают широкое толкование, вызывает обеспокоенность с точки зрения правовой определённости и свободы выражения. Правозащитники и СМИ обратили внимание на риск того, что власти могут применять эти положения против критических публикаций в социальных сетях (OC Media, 2026a). С февраля были зафиксированы первые административные аресты на основании этих поправок. По данным OC Media, 5 февраля активист Мовсум Мамедов был подвергнут административному аресту на 30 суток за публикации в социальной сети (OC Media, 2026b). Применение новых положений привело и к административным арестам ряда пользователей TikTok. Было замечено, что популярные персоны социальных сетей, в основном подвергшиеся административному аресту, впоследствии прибегали к самоцензуре. Однако моя попытка напрямую уточнить это у самих тиктокеров в рамках исследования оказалась безуспешной.

Поправки в законодательство, принятые в июне 2026 года, ещё больше ужесточили механизмы контроля правительства над цифровыми медиа и социальными сетями (Meydan TV 2026b). Так, согласно требованиям законодательства, глобальные провайдеры социальных сетей, такие как «Meta», «TikTok» и «Google», обязаны учредить в Азербайджане официальное представительство и пройти государственную регистрацию в установленном порядке (Закон «О государственной регистрации и государственном реестре юридических лиц» 2003 (с изменениями от июня 2026 года)). Согласно новым правилам, провайдеры должны создать центр связи с государственными органами и обязаны отвечать на запросы в течение 5 дней. Сетевой трафик платформ, нарушающих требования, будет ограничиваться. Государство, принимая на себя функцию законного опекуна под приоритетом «защиты детей от вредной информации», также ограничивает право лиц младше 16 лет открывать профили в цифровом пространстве. Это регулирование играет роль двойного механизма: с одной стороны, через ужесточение режимов геолокации и конфиденциальности для пользователей в возрасте 16–18 лет легитимизируется цифровой патернализм государства. С другой же стороны, это требование о проверке возраста возлагается на иностранные платформы (Meta, TikTok, Google) как прямая административная обязанность. Чтобы уточнять возраст, платформы должны иметь доступ к данным пользователей, а для этого – открыть в Азербайджане местное представительство и отвечать на запросы государственных органов в течение 5 рабочих дней. Если платформа не выполняет эти правовые обязательства, ей грозят финансовые санкции до 300 тысяч манатов и замедление интернет-трафика на величину до 90 процентов (Azərbaycan Respublikasının Qanunu 2026b).

В период подготовки исследования – с 12 по 14 октября – в Азербайджане возникали проблемы с доступом к социальным сетям Instagram и TikTok.

Изменения 2025 и 2026 годов отличались от предыдущего периода. До этих изменений контроль был направлен на отдельных пользователей. В эти же годы фокус контроля сместился на сами платформы (Meydan TV 2026a). Пользователи сообщали, что на платформы невозможно загрузить видео, аккаунты не открываются, лента не обновляется. Граждане рассказывали, что пользуются VPN. Эти ограничения вновь выступают инструментом цифровых репрессий, к которому власть прибегает в кризисной ситуации. Дело в том, что в те же дни в разных районах страны учениц и учителей в хиджабах не допускали в школы, и видеозаписи прошедших в связи с этим акций протеста становились вирусными.

Возможные сценарии  

Сценарии, которые я привожу здесь, показывают, в каких направлениях может развиваться нынешняя правовая рамка. В статье я использовал зарубежный опыт лишь для сравнения. Однако официальных оснований утверждать, что азербайджанские власти применят одну из этих моделей в неизменном виде, нет. Мои сценарии таковы:

1. Это продолжение нынешнего курса. То есть платформы, соблюдая закон, открывают представительства, создают координационные центры и отвечают на официальные запросы в течение 5 рабочих дней. По своему характеру эта модель напоминает закон, принятый Турцией в 2020 году. Там также предусматривались назначение местного представителя, штрафы и замедление трафика (Human Rights Watch 2021). Для Азербайджана этот шаг является наиболее эффективным вариантом в долгосрочной перспективе. В этом сценарии социальные сети официально не блокируются, однако контроль становится рутиной благодаря таким требованиям, как предоставление данных пользователей. Индекс цифровых свобод в этом сценарии остаётся примерно на том же уровне или незначительно снижается. В этом сценарии самоцензура формируется у людей без полного прекращения доступа к информации.
2. Этот сценарий представляет собой модель принудительной изоляции. Когда платформы отказываются выполнять выдвинутые регуляторные требования, государство до прямых запретов может прибегнуть к таким инструментам давления, как техническое удушение (искусственное снижение скорости), а на заключительном этапе – перейти к полной блокировке. Первоначальная цель здесь состоит не столько в полной изоляции платформы от рынка, сколько в том, чтобы побудить её признать местную юрисдикцию. В региональном контексте последовательность этого механизма наглядно демонстрирует опыт России: ещё в марте 2021 года Роскомнадзор, сославшись на неудаление запрещённого контента, замедлил Twitter, а в июле того же года была принята законодательная база, обязывающая иностранные IT-компании открывать местные представительства (закон о «приземлении» / landing). Полная же блокировка Facebook и Instagram в 2022 году, предпринятая с целью закрыть информационное пространство на фоне военного вмешательства в Украине, стала доведением эскалации до предела в условиях, когда техническая инфраструктура уже была готова (Freedom House 2022b). В Азербайджане технический фундамент для этого был опробован в 2020 году. Так, через местную компанию Delta Telecom была снижена скорость прямых трансляций на социальных платформах, а также заблокированы некоторые VPN-инструменты. Теперь и предусмотренное новым законом ограничение в 90 процентов даёт этой возможности правовую основу. Если этот сценарий реализуется, цифровые свободы ещё больше ослабнут, а цифровые преследования отдельных людей усилятся. 
3. Этот сценарий предусматривает продвижение местных цифровых сервисов параллельно с ограничением иностранных платформ. Это напоминает китайскую модель. Китай ограничил работу ряда глобальных платформ. Местная же цифровая экосистема предоставила государству широкие возможности контроля и регулирования. Однако нет никаких оснований утверждать, что китайская модель будет полностью воспроизведена в Азербайджане. Экономическое и геополитическое положение Азербайджана, его зависимость от глобальных цифровых сервисов являются серьёзным препятствием для такого перехода. Кроме того, полная изоляция обойдётся Азербайджану дорого как в экономическом, так и в дипломатическом отношении. Тем не менее отдельные элементы этого сценария вполне могут быть использованы. Ведь в кризисные моменты – например, во время войны 2020 года – Азербайджан не побоялся закрыть платформы на несколько недель.

Эти три сценария не исключают друг друга. Напротив, более вероятным представляется синтез этих сценариев в Азербайджане. Однако реальная картина прояснится после июня следующего года, когда можно будет оценить динамику открытия платформами представительств. 

Заключение

Настоящее исследование, анализирующее последние 28 лет, показывает, что политическая власть, формирующая цифровую среду Азербайджана, прибегала не только к техническим запретам. Это стало возможным благодаря многослойной политической и правовой системе, сложившейся со временем. Процесс начался с давления на отдельных людей в социальных сетях и манипуляций. Проводились аресты администраторов страниц и активистов, которые были активны в социальных сетях и публиковали критические высказывания. После 2017 года контроль институционализировался с помощью правовых и административных механизмов. Власть не стеснялась использовать в цифровой среде сети троллей, чтобы формировать общественное мнение по своему усмотрению. 

Один из ключевых выводов исследования состоит в том, что измерять масштаб цифрового контроля лишь заблокированными сайтами или закрытыми платформами было бы неправильно. Главный вопрос здесь – на какой риск идут журналисты, активисты и рядовые пользователи, когда высказываются. Страх быть арестованным, подвергнуться преследованию или утечке личных данных волей-неволей вынуждал людей проявлять осторожность и прибегать к самоцензуре. Одним из ограничений исследования стала невозможность в полной мере измерить, какой процент общества это затронуло и в какой степени. 

В послевоенный период использование нарративов национальной безопасности стало одним из инструментов цифрового авторитаризма. Чтобы укрепить свою легитимность, политическая власть стала усиливать вмешательство в цифровое пространство.

Начиная с ноября 2023 года рычаги давления ужесточились с арестами журналистов, работающих в онлайн-СМИ. В этом году с новыми законами, которые будут применяться к платформам, механизм контроля поднялся на новый уровень.

3 концептуальных тезиса, которые я обозначил в начале исследования, также нашли подтверждение в статье:

1. На начальном этапе механизмы контроля были направлены на отдельных людей. Со временем же сформировался систематический контроль.
2. Затруднялся не только доступ к информации. Через создание атмосферы страха сформировалась и самоцензура.
3. Законодательство изменилось с целью интегрировать глобальные платформы во внутренние правила. Тем самым Азербайджан стали сравнивать с цифровым авторитаризмом других стран.

Хотя азербайджанская модель переняла некоторые черты российского и китайского опыта, до полной изоляции она не дошла. Основным эффектом здесь стали изоляция и самоцензура в условиях неопределённости, и в этом отношении страну, на мой взгляд, можно считать более близкой к турецкой модели.

Одним из основных ограничений исследования является отсутствие прозрачной информации о решениях государственных органов, технических вмешательствах и данных пользователей. Это не позволяет в полной мере оценить реальный масштаб и политические последствия государственного контроля. Чтобы восполнить этот пробел, в будущие исследования можно включить социологические интервью и результаты независимого мониторинга. 

Главный вывод исследования состоит в том, что тезисы власти о большом числе интернет-пользователей не находятся в прямой зависимости от наличия цифровых свобод в стране. Важен не сам по себе доступ людей к интернету; главное – с каким риском они выражают своё мнение и к какой информации имеют доступ.

Примечание: Статья, которую вы прочитали, изначально была написана на азербайджанском языке. Инструменты искусственного интеллекта использовались только при переводе.

Список литературы

Amnesty International. 2011. The Spring That Never Blossomed: Freedoms Suppressed in Azerbaijan. Index: EUR 55/011/2011. London: Amnesty International. https://www.amnesty.org/en/documents/eur55/011/2011/en/.

Amnesty International. 2013. “Azerbaijan Criminalizes Free Speech Online Ahead of Elections.” Amnesty International News, May 15, 2013. https://www.amnesty.org/en/latest/news/2013/05/azerbaijan-criminalizes-free-speech-online-ahead-of-elections/.

Amnesty International. 2021. “Massive Data Leak Reveals Israeli NSO Group’s Spyware Used to Target Activists, Journalists, and Political Leaders Globally.” July 19, 2021. https://www.amnesty.org/en/latest/news/2021/07/the-pegasus-project-2/.

Amnesty International. 2023. “Armenia/Azerbaijan: Pegasus Spyware Targeted Armenian Public Figures amid Conflict.” May 25, 2023. https://www.amnesty.org/en/latest/news/2023/05/armenia-azerbaijan-pegasus-spyware-targeted-armenian-public-figures-amid-conflict/.

Amnesty International. 2024. The State of the World's Human Rights: Amnesty International Report 2023/24 – Azerbaijan. London: Amnesty International. https://www.amnesty.org/en/documents/pol10/7200/2024/en/.

Amerikanın Səsi. 2016. “AXCP fəalı 30 sutkalığa həbs edilib.” [Активист ПНФА арестован на 30 суток] 12 августа 2016. https://www.amerikaninsesi.org/a/axcp_feali/3461602.html.

APA. 2026. “Sosial şəbəkələrdə cəmiyyətə açıq hörmətsizliyə görə inzibati həbs və cərimə müəyyənləşib.” [Установлены административный арест и штрафы за явное неуважение к обществу в социальных сетях] 26 января 2026. https://apa.az/resmi-xeber/sosial-sebekelerde-cemiyyete-aciq-hormetsizliye-gore-inzibati-hebs-ve-cerime-mueyyenlesib-936602.

AzadlıqRadiosu. 2022. “Azərbaycanda trol olmaq: ‘Hər işi görürsənsə, aylıq qazancın 3-4 min manata çatır’.” [Быть троллем в Азербайджане: «Если выполняешь всю работу, месячный заработок доходит до 3–4 тысяч манатов»] 1 декабря 2022. https://www.azadliq.org/a/trol-musahibe/32156945.html.

AzadlıqRadiosu. 2025. “İmişlidə qəzadan sonra etirazlara görə tutulan şəxslərə hökm oxunub.” [Вынесены приговоры задержанным за протесты после аварии в Имишли] 3 июля 2025. https://www.azadliq.org/a/imisli-qeza-etiraz-hokm/33463313.html.

Azərbaycan Respublikası. “Azərbaycan Respublikasının Cinayət Məcəlləsində dəyişikliklər edilməsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «О внесении изменений в Уголовный кодекс Азербайджанской Республики»] 14 мая 2013. https://president.az/az/articles/view/8356 

Azərbaycan Respublikası. 1998. “İnformasiya, informasiyalaşdırma və informasiyanın mühafizəsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «Об информации, информатизации и защите информации»] № 460-IQ, 3 апреля 1998. https://e-qanun.az/framework/3525.

Azərbaycan Respublikası. 2003. “Hüquqi şəxslərin dövlət qeydiyyatı və dövlət reyestri haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «О государственной регистрации и государственном реестре юридических лиц»] № 560-IIQ, 12 декабря 2003. Bakı: e-qanun.az. https://e-qanun.az/framework/5403.

Azərbaycan Respublikası. 2016. “Azərbaycan Respublikasının Cinayət Məcəlləsində dəyişikliklər edilməsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «О внесении изменений в Уголовный кодекс Азербайджанской Республики»] № 431-VQD, 29 ноября 2016. https://e-qanun.az/framework/61757.

Azərbaycan Respublikası. 2017. “İnformasiya, informasiyalaşdırma və informasiyanın mühafizəsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanununda dəyişikliklər edilməsi barədə Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики о внесении изменений в Закон «Об информации, информатизации и защите информации»] № 543-VQD, 10 марта 2017. https://e-qanun.az/framework/3525.

Azərbaycan Respublikası. 2020. “İnformasiya, informasiyalaşdırma və informasiyanın mühafizəsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanununda dəyişiklik edilməsi barədə Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики о внесении изменения в Закон «Об информации, информатизации и защите информации»] № 28-VIQD, 17 марта 2020. https://mincom.gov.az/storage/pages/404/d5c2b71ea828dad43a79ddb0a097c998.pdf.

Azərbaycan Respublikası. 2022. “Media haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «О медиа»] № 487-VIQ, 30 декабря 2021. https://e-qanun.az/framework/49124.

Azərbaycan Respublikasının Qanunu. 2026a. “Azərbaycan Respublikasının İnzibati Xətalar Məcəlləsində dəyişiklik edilməsi haqqında” Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики «О внесении изменения в Кодекс об административных проступках Азербайджанской Республики»] № 109-VIIQD, 15 января 2026. Bakı: e-qanun.az.

Azərbaycan Respublikasının Qanunu. 2026b. “İnformasiya, informasiyalaşdırma və informasiyanın mühafizəsi haqqında” və “Hüquqi şəxslərin dövlət qeydiyyatı və dövlət reyestri haqqında” Azərbaycan Respublikasının qanunlarında dəyişiklik edilməsi barədə Azərbaycan Respublikasının Qanunu. [Закон Азербайджанской Республики о внесении изменений в законы «Об информации, информатизации и защите информации» и «О государственной регистрации и государственном реестре юридических лиц»] июнь 2026. https://e-qanun.az/framework/62416.

Azərbaycan Respublikası Prezidenti. 2005. “Azərbaycan Respublikasında rabitə və informasiya texnologiyalarının inkişafı üzrə 2005–2008-ci illər üçün Dövlət Proqramı (Elektron Azərbaycan).” [Государственная программа по развитию связи и информационных технологий в Азербайджанской Республике на 2005–2008 годы (Электронный Азербайджан)] № 1055, 21 октября 2005. https://e-qanun.az/framework/10778.

Azərbaycan Respublikası Prezidenti. 2022. “Kritik informasiya infrastrukturunun təhlükəsizliyinin təmin edilməsi sahəsində bəzi tədbirlər haqqında” Azərbaycan Respublikası Prezidentinin Fərmanı. [Указ Президента Азербайджанской Республики «О некоторых мерах в сфере обеспечения безопасности критической информационной инфраструктуры»] № 1667, 18 апреля 2022. https://e-qanun.az/framework/49909.

Azərbaycan Respublikası Rəqəmsal İnkişaf və Nəqliyyat Nazirliyi. 2021. Azərbaycanda İnformasiya-Kommunikasiya Texnologiyalarının İnkişaf Tarixi. [История развития информационно-коммуникационных технологий в Азербайджане] Bakı: RİNN. https://mincom.gov.az/.

AzərTAc. 2017. “‘İnformasiya, informasiyalaşdırma və informasiyanın mühafizəsi haqqında’ Azərbaycan Respublikasının Qanununda dəyişikliklər edilməsi barədə Azərbaycan Respublikasının Qanunu.” [Закон Азербайджанской Республики о внесении изменений в Закон «Об информации, информатизации и защите информации»] 10 марта 2017. https://azertag.az/xeber/informasiya_informasiyalasdirma_ve_informasiyanin_muhafizəsi_haqqinda_azerbaycan_respublikasinin_qanununda_deyisiklikler_edilmesi_barede__azerbaycan_respublikasinin_qanunu-1044454.

AzərTAc. 2025. “‘Media haqqında’ Qanuna təklif edilən dəyişikliklər təsdiqlənib.” [Одобрены предложенные изменения в Закон «О медиа»] 14 июля 2025. https://azertag.az/xeber/media_haqqinda_qanuna_teklif_edilen_deyisiklikler_tesdiqlənib-3656239.

Bar-Tal, Daniel. 2017. “Self-Censorship as a Socio-Political-Psychological Phenomenon: Conception and Research.” Advances in Political Psychology 38 (S1): 37–65. https://doi.org/10.1111/pops.12391.

BBC News. 2025. “Azerbaijan Orders Suspension of BBC News Azerbaijani in Baku.” February 20, 2025. https://www.bbc.com/news/articles/c4g7ewd9ne0o.

boyd, danah m., and Nicole B. Ellison. 2007. “Social Network Sites: Definition, History, and Scholarship.” Journal of Computer-Mediated Communication 13 (1): 210–230. https://doi.org/10.1111/j.1083-6101.2007.00393.x.

Bradshaw, Samantha, and Philip N. Howard. 2018. “Challenging Truth and Trust: A Global Inventory of Organized Social Media Manipulation.” Computational Propaganda Research Project, Oxford University. https://demtech.oii.ox.ac.uk/research/posts/challenging-truth-and-trust-a-global-inventory-of-organized-social-media-manipulation/.

Carr, Caleb T., and Rebecca A. Hayes. 2015. “Social Media: Defining, Developing, and Divining.” Social Media + Society 1 (1): 1–11. https://doi.org/10.1177/2056305115584924.

Chadwick, Andrew. 2017. The Hybrid Media System: Politics and Power. 2nd ed. Oxford: Oxford University Press. https://academic.oup.com/book/1922.

Council of Europe. 2025. “Azerbaijan Adopts New Media Restrictions.” Safety of Journalists Platform, Alert Ref. N°43/2022, updated November 2025. https://fom.coe.int/en/alerte/detail/107636954.

DataReportal. 2024. Digital 2024: Azerbaijan. DataReportal. https://datareportal.com/reports/digital-2024-azerbaijan.

Decrypt. 2024. “Telegram Privacy Under Fire as Founder Awaits Trial.” August 30, 2024. https://decrypt.co/247147/telegram-privacy-encryption-security-signal.

Deibert, Ronald J. 2015. “The Cyber-Subversion of International Human Rights.” Journal of Democracy 26 (2): 5–14. https://www.journalofdemocracy.org/articles/authoritarianism-goes-global-cyberspace-under-siege/.

Deibert, Ronald J. 2020. Reset: Reclaiming the Internet for Civil Society. Toronto: House of Anansi Press. https://www.perlego.com/book/2387710/reset-reclaiming-the-internet-for-civil-society-pdf.

Feldstein, Steven. 2021. The Rise of Digital Repression: How Technology Is Reshaping Power, Politics, and Resistance. New York: Oxford University Press. https://academic.oup.com/book/39418.

Freedom House. 2011. Nations in Transit 2011: Azerbaijan Profile. Washington, DC: Freedom House. https://www.freedomhouse.org/sites/default/files/inline_images/NIT-2011-Azerbaijan.pdf.

Freedom House. 2017. Freedom on the Net 2017: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2017.

Freedom House. 2018. Freedom on the Net 2018: The Rise of Digital Authoritarianism. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/report/freedom-net/2018/rise-digital-authoritarianism.

Freedom House. 2019. Freedom on the Net 2019: The Crisis of Social Media. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/sites/default/files/2019-11/11042019_Report_FH_FOTN_2019_final_Public_Download.pdf.

Freedom House. 2021. Freedom on the Net 2021: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2021.

Freedom House. 2022a. Freedom on the Net 2022: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2022.

Freedom House. 2022b. Freedom on the Net 2022: Russia. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/russia/freedom-net/2022.

Freedom House. 2023. Freedom on the Net 2023: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2023.

Freedom House. 2024a. Freedom in the World 2024: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-world/2024.

Freedom House. 2024b. Freedom on the Net 2024: Azerbaijan. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2024.

Freedom House. 2025. Freedom on the Net 2025: Azerbaijan Country Report. Washington, DC: Freedom House. https://freedomhouse.org/country/azerbaijan/freedom-net/2025.

Fuchs, Christian. 2021. Social Media: A Critical Introduction. 3rd edition. London: SAGE Publications. https://sk.sagepub.com/hnbk/edvol/the-sage-handbook-of-global-childhoods/toc#_ 

Gerschewski, Johannes. 2013. “The Three Pillars of Stability: Legitimation, Repression, and Co-optation in Autocratic Regimes.” Democratization 20 (1): 13–38. https://doi.org/10.1080/13510347.2013.738860.

Gojayev, Vugar. 2011. “The Struggle for Internet Freedom in Azerbaijan.” In Global Information Society Watch 2011: Internet Rights and Democratisation – Focus on Freedom of Expression and Association Online, 88–91. Association for Progressive Communications (APC) and Hivos. https://giswatch.org/en/country-report/internet-rights/struggle-internet-freedom-azerbaijan.

Gramsci, Antonio. 1971. Selections from the Prison Notebooks. Edited and translated by Quintin Hoare and Geoffrey Nowell Smith. London: Lawrence and Wishart. https://ia600506.us.archive.org/19/items/AntonioGramsciSelectionsFromThePrisonNotebooks/Antonio-Gramsci-Selections-from-the-Prison-Notebooks.pdf.

Gunitsky, Seva. 2015. “Corrupting the Cyber-Commons: Social Media as a Tool of Autocratic Stability.” Perspectives on Politics 13 (1): 42–54. https://doi.org/10.1017/S1537592714003120.

Herman, Edward S., and Noam Chomsky. 1988. Manufacturing Consent: The Political Economy of the Mass Media. New York: Pantheon Books. https://files.libcom.org/files/2022-04/manufacturing_consent.pdf.

Howard, Philip N., and Muzammil M. Hussain. 2013. Democracy’s Fourth Wave? Digital Media and the Arab Spring. New York: Oxford University Press. https://doi.org/10.1093/acprof:oso/9780199860098.001.0001.

Human Rights Watch. 2012. World Report 2012: Azerbaijan. New York: Human Rights Watch. https://www.hrw.org/world-report/2012/country-chapters/azerbaijan.

Human Rights Watch. 2014. “Tightening the Screws: Azerbaijan's Crackdown on Civil Society and Dissent.” May 13, 2014. https://www.hrw.org/news/2014/05/13/azerbaijan-new-arrests-convictions-critics.

Human Rights Watch. 2017. World Report 2017: Azerbaijan – Events of 2016. New York: Human Rights Watch. https://www.hrw.org/world-report/2017/country-chapters/azerbaijan.

Human Rights Watch. 2018. World Report 2018: Azerbaijan. New York: Human Rights Watch. https://www.hrw.org/world-report/2018/country-chapters/azerbaijan.

Human Rights Watch. 2021. “Turkey: Law on Social Media Companies Escalates Censorship.” January 14, 2021. https://www.hrw.org/news/2021/01/14/turkey-law-social-media-companies-escalates-censorship.

Human Rights Watch. 2022. “Russia: Online Censorship, Surveillance Escalates.” March 22, 2022. https://www.hrw.org/news/2022/03/22/russia-online-censorship-surveillance-escalates.

Human Rights Watch. 2024. World Report 2024: Azerbaijan – Events of 2023. New York: Human Rights Watch. https://www.hrw.org/world-report/2024/country-chapters/azerbaijan.

Institute for Reporters' Freedom and Safety (IRFS). 2024. Crackdown on Independent Journalism and Online Broadcasters in Azerbaijan. IRFS Monitoring Reports. https://www.irfs.org/.

Kemp, Simon. 2025. “Digital 2026: Azerbaijan.” DataReportal, November 8, 2025. https://datareportal.com/reports/digital-2026-azerbaijan.

King, Gary, Jennifer Pan, and Margaret E. Roberts. 2017. “How the Chinese Government Fabricates Social Media Posts for Strategic Distraction, Not Engaged Argument.” American Political Science Review 111 (3): 484–501. https://doi.org/10.1017/S0003055417000144.

Meta. 2022. “Adversarial Threat Report: Q1 2022.” Meta Security Reports, April 2022. https://about.fb.com/news/2022/04/metas-adversarial-threat-report-q1-2022/.

Meydan TV. 2026a. “Azərbaycanda ‘Instagram’ və ‘TikTok’a girişdə problem yaranıb.” [В Азербайджане возникли проблемы с доступом к Instagram и TikTok] 12 октября 2026. https://www.meydan.tv/az/article/azerbaycanda-instagram-ve-tiktoka-girisde-problem-yaranib/.

Meydan TV. 2026b. “Tiktokerlərin həbsi və daralan informasiya mühiti.” [Аресты тиктокеров и сужающееся информационное пространство] 1 сентября 2026. https://www.meydan.tv/az/article/tiktokerl%c9%99rin-h%c9%99bsi-v%c9%99-daralan-informasiya-muhiti/.

Morozov, Evgeny. 2011. The Net Delusion: The Dark Side of Internet Freedom. New York: PublicAffairs.

Mosco, Vincent. 2009. The Political Economy of Communication. 2nd ed. London: SAGE Publications. https://www.globalmediajournal.com/open-access/the-political-economy-of-communication-second-edition.pdf.

Noelle-Neumann, Elisabeth. 1974. “The Spiral of Silence: A Theory of Public Opinion.” Journal of Communication 24 (2): 43–51. https://doi.org/10.1111/j.1460-2466.1974.tb00367.x.

OC Media. 2020. “Anti-war Activist Detained by Azerbaijani Security Service.” September 28, 2020. https://oc-media.org/anti-war-activist-detained-by-azerbaijani-security-service/.

OC Media. 2025. “Azerbaijan Introduces New Restrictions on Media.” July 14, 2025. https://oc-media.org/azerbaijan-introduces-new-restrictions-on-media/.

OC Media. 2026a. “Two Azerbaijani TikTokers Jailed for ‘Immoral Behaviour’ on Social Media.” https://oc-media.org/two-azerbaijani-tiktokers-jailed-for-immoral-behaviour-on-social-media/.

OC Media. 2026b. “Azerbaijan Begins Locking Up Critics Under Social Media ‘Immorality’ Ban.” By Aytan Farhadova. February 11, 2026. https://oc-media.org/azerbaijan-begins-locking-up-critics-under-social-media-immorality-ban/.

OCCRP. 2018. “Telecoms Giant Azercell Brought Back Under State Control.” Organized Crime and Corruption Reporting Project, 2018. https://www.occrp.org/en/news/occrp-and-partners-win-trace-prize-for-azerbaijan-investigation.

OCCRP. 2021. “Sevinj Vaqifqizi, Azerbaijani Reporter.” The Pegasus Project. https://www.occrp.org/en/project/the-pegasus-project/sevinj-vaqifqizi-azerbaijani-reporter.

OONI (Open Observatory of Network Interference). 2021. “Media Censorship in Azerbaijan Through the Lens of Network Measurement.” July 2, 2021. https://ooni.org/post/2021-azerbaijan/.

Pearce, Katy E., and Sarah Ford. 2013. “Networked Altruism: Social Media Use and Activism in Azerbaijan.” Journal of Computer-Mediated Communication 19 (1): 85–100. https://doi.org/10.1111/jcc4.12033.

Pearce, Katy E., and Sarah Kendzior. 2012. “Networked Authoritarianism and Social Media in Azerbaijan.” Journal of Communication 62 (2): 283–298. https://doi.org/10.1111/j.1460-2466.2012.01633.x.

Penney, Jonathon W. 2016. “Chilling Effects: Online Surveillance and Wikipedia Use.” Berkeley Technology Law Journal31 (1): 117–182. https://btlj.org/data/articles2016/vol31/31_1/0117_0182_Penney_ChillingEffects_WEB.pdf.

Qurium Media Foundation. 2019. “SUS-759: Sandvine and Internet Blocking in Azerbaijan.” Qurium Alerts. https://www.qurium.org/alerts/sandvine-and-internet-blocking-in-azerbaijan/.

Rheingold, Howard. 1993. The Virtual Community: Homesteading on the Electronic Frontier. Reading, MA: Addison-Wesley. https://mitpress.mit.edu/9780262681216/the-virtual-community/.

Rød, Espen Geelmuyden, and Nils B. Weidmann. 2015. “Empowering Activists or Autocrats? The Internet in Authoritarian Regimes.” Journal of Peace Research 52 (3): 338–351. https://doi.org/10.1177/0022343314561578.

Shirky, Clay. 2011. “The Political Power of Social Media: Technology, the Public Sphere, and Political Change.” Foreign Affairs 90 (1): 28–41.

Stoycheff, Elizabeth. 2016. “Under Surveillance: Examining Facebook's Spiral of Silence Effects in the Wake of NSA Internet Monitoring.” Journalism & Mass Communication Quarterly 93 (2): 296–311. https://doi.org/10.1177/1077699016630255.

Sultanova, Shahla. 2013. “Azerbaijan Government Worried by Facebook Activism.” Institute for War and Peace Reporting (IWPR), April 2, 2013. https://iwpr.net/global-voices/azerbaijan-government-worried-facebook-activism.

TechPolicy Press. 2024. “The Arrest Of Telegram's Pavel Durov: What's Encryption Got To Do With It?” August 28, 2024. https://www.techpolicy.press/the-arrest-of-telegrams-pavel-durov-whats-encryption-got-to-do-with-it/.

The Guardian. 2021. “Revealed: The Facebook Loophole That Lets World Leaders Deceive and Harass Their Citizens.” April 12, 2021. https://www.theguardian.com/technology/2021/apr/12/facebook-loophole-state-backed-manipulation.

Tufekci, Zeynep. 2017. Twitter and Tear Gas: The Power and Fragility of Networked Protest. New Haven: Yale University Press.

U.S. Department of State. 2010. “2009 Country Reports on Human Rights Practices: Azerbaijan.” Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. March 11, 2010. https://2009-2017.state.gov/j/drl/rls/hrrpt/2009/eur/136020.htm.

U.S. Department of State. 2020. “2019 Country Reports on Human Rights Practices: Azerbaijan.” Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. March 11, 2020. https://www.state.gov/reports/2019-country-reports-on-human-rights-practices/azerbaijan/.

U.S. Department of State. 2021. “2020 Country Reports on Human Rights Practices: Azerbaijan.” Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. March 30, 2021. https://www.state.gov/reports/2020-country-reports-on-human-rights-practices/azerbaijan/.

U.S. Department of State. 2023. “2022 Country Reports on Human Rights Practices: Azerbaijan.” Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. March 2023. https://www.state.gov/reports/2022-country-reports-on-human-rights-practices/azerbaijan/.

U.S. Department of State. 2024. “2023 Country Reports on Human Rights Practices: Azerbaijan.” Bureau of Democracy, Human Rights, and Labor. https://www.state.gov/reports/2024-country-reports-on-human-rights-practices/azerbaijan/.

Van Dijck, José. 2013. The Culture of Connectivity: A Critical History of Social Media. Oxford: Oxford University Press. https://academic.oup.com/book/9914.

Van Dijck, José, Thomas Poell, and Martijn de Waal. 2018. The Platform Society: Public Values in a Connective World. New York: Oxford University Press. https://academic.oup.com/book/12378.

World Bank. 2014. Accelerating Growth of High-Speed Internet Services in Azerbaijan. Washington, DC: World Bank Group. https://www.worldbank.org/en/country/azerbaijan/publication/broadband-in-azerbaijan.